Перетаптываясь с ноги на ногу, Ева дрожала от холода. Ее пухлые губки приобрели нездоровый голубой оттенок. Я снял грязный пиджак, и, опустившись на колени, широким объятием укутал ее, приговаривая: «Все будет хорошо». Глаза цвета индиго. Из бездны зрачков на меня смотрел животный страх.
Тонкая шапка снега скрывала волос пшеничное поле. Я погладил Еву по голове и поцеловал в лоб. Справа от меня, изможденный дорогой, кряхтел пожилой человек. Он вцепился в рукав стоящей рядом молодой женщины. Я знал обоих. Стариком был Симон, владелец хлебопекарни, в которой я покупал багеты. По пути сюда он тяжело заболел. Холод, недоедание и бессонница сделали свое дело: вероятно у него туберкулез. Дочь Симона Кларисса, как могла, поддерживала старика, не давая ему упасть. Он лихорадочно кашлял и тяжело вздыхал.
К нам подошел офицер в окружении двух автоматчиков. Я встал и прижал шестилетнюю Еву к себе, не отводя глаз от непрошеного гостя. Сердце забилось чаще.
Не переставал падать снег. Время как-будто остановилось. Офицер осмотрел взглядом шеренгу, в которой помимо меня, Евы и Симона с дочерью находилось, по меньшей мере, человек сто. Нас построили на перроне сразу после прибытия поезда.
Раздался звук падающего тела. Это был Симон. Все внимание было сосредоточено на том, как он корчился, распластавшись по холодному асфальту. Кларисса хотела помочь старику встать, но солдат жестом заставил ее отойти.
Уверенной походкой офицер подошел к бьющемуся в агонии Симону. Небрежного маха руки оказалось достаточно, дабы солдат понял, что от него хотят. Я крепко обнял Еву, желая скрыть весь тот ужас, свидетелем которого мне поневоле придется стать.
Кларисса кричала, но ее попытки быть услышанной оказались тщетны. Симон хрипел, в то время как раздался щелчок затвора. Гладкий ствол автомата вмиг обрушил град свинца, со свистом выплевывая пули. Умирать легко. Я не в первый раз в этом убеждаюсь.

Через минут двадцать, нас в сопровождении автоматчиков вели по широкому коридору, ведущему в неизвестно куда. Под ногами кафельный пол. По обе стороны обшарпанные стены. Вконец замерзший на станции, тут я испытал некоторое облегчение. В здании было тепло. Скоро Ева скинула с себя мой испачканный пиджак и стала дергать за руку, чтоб я забрал его. Подняв жакет с пола, я поймал себя на мысли, что действительно становилось жарко. Это меня сильно обеспокоило. С каждой минутой перспектива сгореть в печи заживо, поглощала все большее пространство моего мозга.
Нас остановили перед огромной дверью. Она больше напоминала ворота в стойло. За ней оказалась общая душевая.
- Женщины и дети налево. Мужчины и старики направо. Вы слишком грязные, вам необходимо помыться, – откровенно без эмоций произнес старший по званию. Запустив всей толпой, дверь с шумом закрыли.
- Я присмотрю за ней, Освальд, – Кларисса взяла Еву за руку
В ее лице я видел не горе. Скорее смятение.
Сняв пропахшую потом и сыростью рубашку, потертые штаны, я то и дело сталкиваясь с дряхлыми телами стариков, соприкасаясь с худыми юношами, нашел-таки свободное место. Я запрокинул голову.
- Воды-то нет! – послышалось сзади
Я прокрутил кран в обе стороны и убедился в правоте незнакомца. Мельком осмотрев потолок, я сильно смутился: он был обит железными листами.
Вдруг послышалось шипение. Кто-то заметил, что из нескольких дыр в полу, расставленных по периметру душевой и предназначенных для слива воды струится белесоватый дым.
Ближайшие к отверстиям люди стали задыхаться. Кашель стал аккомпанементом к всеобщей панике. Ощущая жжение в глазах, я ринулся сквозь толпу, намереваясь отыскать Еву и Клариссу.
Многих лихорадило. Некоторые обезумевшие стали стучать по закрытой двери, но безрезультатно.
Першение в горле ни на минуту не прекращалось. Газ проникал в нос, заполнял легкие и отравляя их, буквально прожигал изнутри.
Люди стремились убраться как можно подальше от этих отверстий. Но бежать было не куда. На моих глазах, мужчины с покрасневшими от дыма глазам